О романе Владимира Чугунова «Мечтатель»

15 сентября 2012
Анна N

Текст живой, ртутно-подвижный, я бы сказала, «дышащий» — автор интересно и свободно передает интонации разных героев, людей, населяющих роман.

Это история любви и история юной души, ее становления.

В юности очень острыми кажутся все проблемы, очень волнующими — все фундаментальные вопросы бытия. Автор не боится ставить эти вопросы перед своим молодым героем — мечтателем: символ-знак названия романа — это и есть образ юноши-мечтателя Никиты.

Коллизия романа проста — мальчик и его отец, оба влюблены в молодую вдову Елену Сергеевну. Мальчик — восторженно, романтично, а у отца с Еленой Сергеевной вполне «взрослые», земные, затаённо-драматичные любовные отношения.

Такие «треугольники» не раз встречались в русской литературе; здесь Чугунов — продолжатель традиций Тургенева и Бунина, и, надо сказать, ему удаётся это сделать достаточно естественно, грациозно, без излишнего мелодраматизма, на который провоцировало бы писателя изображение подобной ситуации.

Отношения людей прописаны, даже можно сказать «по-живописному» — выписаны — любовно, доверительно, не перегружены нарочитым пафосом: сама манера повествования свободна и непритязательно-естественна (и действительно заставляет вспомнить о традициях русской классической прозы).

Очень живые диалоги, иногда слепяще-яркие, озорные, с массой юмора, иногда — сбивчиво-задыхальные, приближающиеся к изображению живой человеческой речи вплоть до киношного эффекта сиюминутности, остановленного мгновения (особенно в сценах встреч Никиты с Еленой Сергеевной), но всегда опирающиеся на абсолютную правдивость и драматургическую правоту ситуации.

— Не пущу!

— Никит, пусти. Ну же!

Я посмотрел на нее с укором.

— Вы что, мне не верите?

Она горько улыбнулась, опять потрепала мне волосы.

— Верю… Верю всякому зверю, верю коту, верю ежу, а тебе погожу…

— Вы Филиппа Петровича читали?

— Что? А-а, нет… Учительница у нас так всё говорила… Ладно, пусти.

— Ну ещё чуть-чуть… Капельку! Поцелуйте меня ещё? Один разочек!

— Нет, всё, хватит, хватит…

— Ну пожа-алуйста!

Она покачала головой, вздохнула и нежно поцеловала меня в губы.

— Всё?

Но у меня уже опять задурила голова. Я изо всей силы прижался к ней, сказал:

— Выходите за меня!

— Ага, а через пять лет меня бросишь.

Это было сказано в шутку. Но я нарочно не хотел её понимать.

— Я же сказал: всю жизнь буду любить только вас одну. Чем вам доказать?

Бабушка, которая утешает внука в его юных «скорбях», — несомненная образная удача автора. «Бабушка всё хлопотала. Руки её, обнажённые по локоть, были в муке. Она месила тесто, а губы её вторили словам молитв. Я знал эту бабушкину привычку — всегда, чтобы ни делала, про себя молиться. Один раз даже спросил, что она всё время шепчет. Помнится, она глянула на меня с такою же проникновенною улыбкой и как бы виноватясь ответила: “Дак что? Оборони Господи… Радуйся Невеста Неневестная… Святые угоднички, Никола милостивый, арха-ангелы, а-ангелы пособите…” — “А зачем?” — “Чтобы Бога не забыть…”»

В связи с тем, что во всей романной ткани красной нитью проходят рассуждения и раздумья юного героя о Боге, о судьбе, о смысле жизни, неудивительным кажется финальный выход на философско-религиозные рассуждения отца и сына. Этой религиозной беседе можно поставить в упрёк лишь то, что отец иной раз говорит столь страстно и длинно, что такой период не выдержит, быть может, никакая живая речь. Но здесь автор и не думает о «житейском» правдоподобии. Ему важно высказаться, донести до читателя, устами Алексея, отца Никиты, по сути, СВОИ СОБСТВЕННЫЕ, подчас болезненно-горькие, размышления о судьбах церкви в этом мире — и о судьбах людей, к церкви идущих, воцерковляющихся:

«Перечитай-ка “Легенду о Великом инквизиторе” Достоевского. Думаешь, он о тех инквизиторах написал? Да это же об инквизиторах всех веков и народов написано, в том числе и о наших нынешних, о всех продажных иерархах. Почитай историю Церкви! Во все века, от раскола и даже раньше, предательства и нестроения возникали только с их стороны! А после февральской революции! Они же, иерархи, тотчас запели аллилуйю Временному правительству, а затем и большевикам. И до сего дня всё поют!» Мы присутствуем при абсолютной исповеди — отца и сына никто не слышит, они одни, и отец, видимо, высказывает сыну всё своё наболевшее, свою вариацию русской социальной трагедии: «Но Церковь, извини меня, — не кошкин дом… Тили, тили, тили бом, загорелся кошкин дом… Не организация даже. Это они лично при ней — организация. Да ещё какая! Ты же читал “Капитал”!.. И, кстати, до скончания века эта организация всякой новой власти будет петь, — и он прогнусавил на церковный лад: — “Не-эсть власти, аще не от Бога!” Ещё бы! Эта власть им позволяет сладко есть, пить и жить! Я не хочу этим сказать, что все из них такие уж проходимцы, безбожники и обманщики, но именно такие, именно они, беспринципные карьеристы, в итоге захватят во всех церквах власть. И пойдут на сближение. Не истиной уже, а экономикой займутся…»

И все же «Мечтатель» — не философский и не социальный роман. Феномен этой прозы именно в том, что история юной любви, рассказанная просто и светло, ясно видится и долго помнится. Автор работает впрямую с душой читателя, в этом смысле он не столько сюжетный или «остросюжетный», сколько «душеполезный» писатель: он находит верный путь (по тонкой, туго натянутой нити!) через мелодраму «любовного треугольника», через репризность классического образа бабушки (у каждого своя Арина Родионовна, так…) к осознанию героем своей рождающейся личности; через мучения первого отказа и первого неистового желания, через всё юно и страстно воспринимаемые, яркие, ослепительные, свежие и светлые краски мира Никита пробивается к началам истинной духовности.

Да, роман, на первый взгляд, о человеческих страстях. Но очень тонко, почти трансцендентно В. Чугунов показывает, как преображаются страсти под веянием настоящей чистоты, как человек интуитивно уходит, отшатывается от греха, чтобы приблизиться к Богу, в сущности, ещё не зная, кто Он и что есть Он на земле.

У Никиты, кроме Елены Сергеевны, еще есть девушка Маша. Это чистейшая юная любовь, ещё не знающая, что она — любовь. В отличие от любви-страсти к Елене Сергеевне, любовь Никиты к Маше не осознается им, но, мы сувствуем это, именно она станет для него судьбоносной путеводной звездой.

В лёгкий упрёк этому талантливому тексту можно поставить лишь некую поспешность, торопливость иных эпизодов — они проносятся мимо читателя поистине «как в кино», — но, возможно, это такой своеобразный художественный приём. И, конечно, читатель будет ждать продолжения: уж на очень высокой, пронзительной ноте неожиданно обрывается роман, и чувствуется за этим финалом ещё одно романное пространство.

Мы подозреваем, что роман в большой степени автобиографичен — а значит, это продолжение воспоследует.

Очень важно и драгоценно в книге изображение милых мелочей бытия, предметов, утвари, старой баньки, темной воды озера, бабушкиных пирогов, — всего того, что мы вбираем с детства, впитываем бессознательно, а это на поверку и оказывается родиной.

И вот это нежное, как мелодия свирели, чувство родины — пожалуй, наиболее ценное в этом стилево простом и нравственно сложном тексте.