Интервью с писателем Владимиром Чугуновым

23 сентября 2011
Вёл беседу Валерий Сдобняков, г. Нижний Новгород

Газета «Литературная Россия», г. Москва, № 39, 30.09.2011

Литературный дебют Владимира Чугунова должен был состояться ещё в начале 80-х годов прошлого века. Тогда в журнале «Юность» для первого номера, в котором традиционно печатались первые произведения молодых одарённых литераторов, был подготовлен к публикации его очерк о старателях «Когда цветёт багульник». Но умер Борис Полевой, и эта замечательная традиция в журнале была прервана. Номер в производство не пошёл. И поэтому лишь в 1990 и 1991 годах в журналах «Москва» и «Наш современник» появились первые повести Чугунова. Причём последняя — вопреки воле автора, который, приняв священнический сан, решил категорически порвать с писательством.

Но минуло пятнадцать лет, и к своему немалому удивлению я вдруг стал замечать, что на полках книжных магазинов один за другим стали появляться тома писателя Владимира Чугунова — сборники рассказов, повести, романы. Многие новые произведения затем мы опубликовали в журнале «Вертикаль. ХХI век». И всё-таки многое в жизни Чугунова остаётся для меня непонятным. Потому я и решил провести эту беседу.

Владимир Чугунов
Владимир Чугунов

— Во-первых, как к вам обращаться — отец Владимир или Владимир Аркадьевич?

— Поскольку речь пойдёт о литературе, правильнее было бы так, как это обозначено на моих художественных произведениях, которые с 2010 года стали выходить в книжной серии «Библиотека семейного романа», — Владимир Чугунов, хотя от священства своего я ни в коем случае не отказываюсь, и многие знают меня именно как священника.

— Насколько мне известно, первый ваш роман-хроника «Русские мальчики», появившийся в 2007 году, был подписан «священник Владимир Чугунов». Что побудило сменить имидж?

— «Русские мальчики» — автобиографическая проза. Это первая моя книга после пятнадцатилетнего угрюмого затворничества, конец которому был положен в 2001 году созданием фонда и одноимённого издательства «Родное пепелище», которым я и поныне руковожу.

— И тогда же опубликовали первую часть «Русских мальчиков» в только что созданном журнале «Вертикаль», в котором я стал главным редактором.

— Совершенно верно. И в какой-то мере жалею, что решился печатать частями ещё не оконченную книгу. Эту же часть я предложил тогда же «Нашему современнику», где в 1991 году вышла моя повесть «Деревенька». Куняев ответил, что публикация возможна только по предъявлении всей книги. Но работа над остальными двумя частями затянулась аж на пять лет. К этому было немало разных причин. Но когда я книгу всё же одолел, Куняев отказался её печатать, объяснив, что сейчас якобы надо писать по-другому.

— Второй журнал «Москва», в лице Бородина в 1990 году давший мне путёвку в литературу публикацией повести «Малая церковь», также отказался печатать. Как мне объяснили милые женщины в отделе прозы, чтобы «никого не обижать слишком резкими моими суждениями». И для меня это стало первым удивлением после возвращения к литературному труду. Так что в течение остальных шести лет напряжённой писательской работы и «хождению» по «журнальным мукам» и иным «кругам ада» в виде разнообразных премий, от обилия которых, по простоте своей деревенской (20 лет прослужить в безлюдном селе — шутка ли, тут и говорить разучишься!), чуть было не задохнулся от радости (да этак я, пожалуй, и олигархом могу стать!). Но, увы, как говорят верующие старушки, «умылся батюшко».

А кроме шуток, первое, что я понял, что за 15 лет натуральной, а не призрачной, как при Советах, свободы вероисповедания, батюшки «вышли из моды» (кроме Охлобыстина, разумеется). Раньше, как увидят батюшку, на руках готовы носить, что ни скажешь, всему верят, в рот заглядывают. А теперь, как увидят на обложке «священник», и сразу: «Опять редька да хрен, да книга Ефрем». И тогда я сделал тактический ход: решил, как и Охлобыстин, «косить под своего».

— Получилось?

— Получилось что-то мне ещё самому непонятное. Например, Валентин Курбатов в журнале «Дружба народов» пытался уверить — не думаю, что читателей (те в тонкостях стилей не разбираются, им что «ноомодернист», что «гомомодернист» — одна малина, было бы интересно читать), а, наверное, меня и тех критиков, которые под видом нового литературного «изма» пытаются утверждать, что хвалимые ими представители этих «измов» есть прямые продолжатели Гомера, в худшем случае Шекспира, о Толстых, Достоевских и прочих шведах даже и речи быть не может, давно переросли. Всё это напоминает мне критиков молодой советской республики, с их старшим идейным «товарищем», который уверял, что сапоги выше Пушкина.

— Очень занятно. И какие выводы?

— Ну какие могут быть выводы? Лежу на печи, давлю клопов и тараканов и думаю, а уж не двинуть ли мне на этой печи в Кремль?

— Впечатляющее было бы зрелище!

— Ещё бы! Но, увы, не внемлет печка. И пришлось мне с неё слезать и доставать «блюдечко с наливным яблочком» и смотреть, что «на свете деется».

— Что увидели?

— Очень много интересного и поучительного. Во-первых, я понял, что земля наша, как и прежде, хоть велика и богата, но порядка в ней как не было, так и нет. А поскольку литература русская в лице графа Толстого, как ляпнул, не подумавши, первый большевик, есть «зеркало русской революции», так до сих пор и осталась «зеркалом русской революции». А где для выяснения отношений одновременно собирается столько голодных писателей, там до провинциального голода никому дела нет. А ещё напомнило мне всё это тайгу, старательскую артель «Бирюса», и свору полудиких лаек возле нашей столовой. Когда Дима-москвич, бывший ресторанный повар, выносил им таз с едой, — это было нечто! Тут хоть охрипни, что, мол, вы такое делаете, господа-товарищи собаки, опомнитесь, — бесполезно, лучше и не подходи, заодно и тебя употребят в пищу. Примерно такое у меня впечатление от современного литературного процесса.

— Как известно, отца Ивана Охлобыстина патриарх запретил в служении по причине «несовместимости» священного сана с актёрской деятельностью. Как обстоят дела в этом вопросе с вами?

— И хорошо, и плохо.

— Почему?

— Хорошо потому, что в этом году я попал в число финалистов и получил грамоту и подарок Патриаршей литературной премии имени святых Равноапостольных Кирилла и Мефодия. А плохо потому, что не успел я приехать из Москвы, полный радужных надежд и возвышенных впечатлений от получения призов Патриаршей премии, как мне тут же позвонили из канцелярии Нижегородской епархии и потребовали написать объяснительную, как это «какой-то» я посмел без разрешения правящего архиерея поехать на вышеозначенную церемонию.

— И что вы по этому поводу написали в своём «объяснении»?

— «Дорогой Владыка! Простите, ради Бога, но, даже несмотря на всё моё уважение к Вам, я не мог переступить через любимого Патриарха». И это ещё не всё. Все до одной епархии на своих интернет-сайтах поместили информацию об этом значительном для Церкви и для Государства событии, кроме Нижегородской епархии. И как же мне не скорбеть, когда из-за «какого-то меня» такое неуважительное отношение оказывают моему любимому патриарху?

— Вот вы упомянули Охлобыстина. Как вы к нему относитесь?

— У меня с ним много общего: он, оказывается, такой же юморной, как и я, и матушка у него такая же правильная и критичная, как и моя. Но всё-таки он в более выгодном, чем я, положении. Он, во всяком случае, может сказать своей правильной матушке: «А я виноват, что меня всё время заставляют таких дураков играть?» Мне, в данной ситуации, деваться просто некуда. Моя правильная матушка, как и всякий простой читатель, считает, что «всё это» я пишу про себя, и только прикрываюсь, чтобы не так стыдно было, чужими именами.

— Что вы думаете о заявлении Охлобыстина баллотироваться в президенты?

— А что тут думать? Если бы допустили к выборам — стал бы президентом. Я первый же пошёл бы за него голосовать, а других мне и агитировать не надо, они сами меня сейчас агитируют: стоило Охлобыстину о своём желании заявить, как народ сразу заговорил: «За него пойдём голосовать — уж батюшка точно не обманет».

— Но его всё пытаются выставить психически ненормальным.

— Как и всех «юродивых». Я ещё десять лет назад думал, что в России у власти в её «переходном периоде» может быть только священник.

— Что значит — в переходном?

— В переходном — от революции, которая всё никак не закончится, к нормальной человеческой жизни.

— А не думали, лёжа на печке, о нынешних «великих» в литературе?

— Как писал Виктор Петрович Астафьев: «Пусть лошадь думает, у неё голова большая», ну а у меня голова обыкновенная, мне бы со своими непростыми задачами справиться.

— И какие, интересно, это задачи?

— Я тут чуть было не заболел клычковской болезнью (тот, как известно, девятикнижие задумал написать о духовных причинах русской революции и её идейном вдохновителе Князе мира — и не получилось), но хорошенько подумал и от подобной затеи, как и Иван Охлобыстин от президентства, отказался.

— А если он всё же решится?

— Тогда и я рискну.

— Что же из всего этого может получиться?

— А тут и думать нечего — два новомученика.