От блуждания — к свету. О новом романе Владимира Чугунова «Невеста»

19 декабря 2011
Валерий Сдобняков

газета «День литературы», № 11, 2011, г. Москва.

Что волнует наши сердца в пору взросления? Что так томит их либо в сладостном предчувствии встречи с родственной, милой и нежной иной душой, которую пусть ещё не встретил, не узнал, но уже готов полюбить; либо в жажде осознать своё предназначение в этом мире, осознать своё служение в нём. Да и вообще — что есть человеческая жизнь без любви и Бога? Возможно ли такое?

Новый роман Владимира Чугунова «Невеста» вводит читателя в атмосферу не поисков ответов на эти вопросы, а опытного проживания и переживания их. Хотя это и абсолютно самостоятельная книга, но на страницах её мы с радостью встречаемся с главными героями предыдущего романа писателя «Молодые». А если пристальнее вглядимся, чутче прислушаемся, то найдём в нём отголоски и предыдущих книг писателя — «Городок», «Дыхание вечности», «Мечтатель». Безусловно, в этих произведениях как бы иная, не совсем привычная для современной художественной литературы атмосфера жизни. Видимо именно это позволило критику Валентину Курбатову в своей обзорной статье «От “процесса” к процессу» в журнале «Дружба народов» (№ 2, 2011 г.) предположить: «Роман Владимира Чугунова «Молодые» почти о детях, о едва выходящих в дорогу жизни молодых людях, которые во вполне атеистическое время нечаянно сталкиваются в своей любви с Богом, и сердце их начинает светать, хотя они ещё пока и не сознают источника света… Не знаешь — радоваться или гневаться беззащитной открытости. Герои вроде нынешние, а чувства вполне тургеневские, и ты, сопротивляясь, чувствуешь сердцем, что это и есть жизнь, её глубинная основа. Лукавству мы выучились во всех видах и даже научились звать его «искусством», а душа, оказывается, живёт проще и «стариннее». И, слава богу, автор… не страшится «подставиться» со своим простодушием».

Да, очень похоже на правду. Но то, что сейчас так не пишут, а если и пишут, то, оказывается, «подставляются» — не есть ли наше эстетическое и духовное обеднение? Не ведёт ли это к каким-то необратимым национальным потерям в сфере культуры, художественного слова, духовной национальной идентичности? Думаю, что пока однозначного ответа на эти вопросы нет. И в первую очередь потому, что находятся писатели, которые не смиряются, не желают писать так, как модно, как все. Они считают необходимым писать так, как требует того их внутренняя духовная потребность, при этом глубоко и искренне веря, что такая потребность свойственна не им одним.

Тут я уверен, что они совершенно правы.

Собственно моя уверенность не зиждется на «пустом месте», на отвлечённом умозаключении. Её подтверждением могут служить и последние публикации произведений писателя в литературно-художественных журналах и альманахах, и о вхождении этих произведений в финал впервые присуждаемой в этом году Патриаршей премии имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, и то внушительное количество тиражных экземпляров, которые уже реализованы книжными торговыми сетями по всей стране.

Иными словами, мы имеем дело с неким новым феноменом возвращения к традициям, осовремененному возвращению, который оказался достаточно востребован нынешним читателем. Современным думающим и сопереживающим читателем. Понимаю, «лик» этого читателя неоднороден, многообразен, и не всем именно проза Владимира Чугунова может быть близка и по душе. Но ведь нельзя же отрицать и очевидного — достаточно в этой общей читательской массе и тех, кому она, именно, и близка, и по душе. Потому разобраться в тенденциях этой «новой старой прозы», как мне видится, просто необходимо.

Я думал начать эту статью сразу с представления главных героев романа «Невеста», но, так как он является естественным продолжением предыдущего романа «Молодые» (о котором в этой статье уже упоминалось — многие герои из первого романа органично перешли во второй), к тому же, оба этих произведения автор объединил под одним названием «Наследники», то без напоминания сюжета первой книги тут никак не обойтись. Поэтому, вернёмся немного назад, в прошлое, в семидесятые годы ушедшего века. Кстати, автор точно обозначает время начала своих романов: «Молодые» — май 1975 года, «Невеста» — 8 января 1982 года. Даже дни недели и дни церковных праздников точно соответствуют тому, уже далёкому отсчету времени, и в этом угадывается некая символика романов, подтекст, заключенный, к тому же, в именах и фамилиях главных героев. Но теперь речь не об этом.

В Сибири, в тайге на метеостанции живёт семья, в которой три дочери — Катя, Варя и Пашенька (автор, видимо, намеренно не называет послёднюю из сестёр иначе). Неподалёку трудится старательская артель. В неё, кроме всех прочих персонажей, выписанных колоритно, индивидуально-личностно, автор выделяет двух героев, судьбы которых положены в основную канву романа. Это Петя Симонов (деревенский паренёк, недавно демобилизовавшийся из армии) и Павел Тарасов (мониторщик, всего на год старше Пети). В отличие от Пети, Павел не только мечтает стать писателем (рукопись его романа прошла творческий конкурс в Литературном институте), но, и это главное, уже прошёл искус «первой любви». На Петю эта любовь «обрушивается» по приезде в Нижнеудинск. Он влюбляется в среднюю из сестёр, Варю. Влюбляется искренне, всею душой. И от того, видимо, на эту чистую любовь девушка, ещё почти ребёнок, откликается взаимным чувством.

Далее нам становится понятно, почему любовь Пети и Вари, выдерживая все трудности и соблазны, заканчивается созданием семьи: оба имеют нерушимую опору (ими самими не декларированную и, похоже, до конца не осознанную) в виде зачатков православной веры и нравственности, вложенных в них бабушками и родителями (у Вари), хотя их взаимоотношения вовсе ни нечто «святое и непорочное». Первая близость, например, у них происходит ещё до формального бракосочетания (под роспись). Но почему-то безоговорочно веришь, что — это и есть истинное бракосочетание, соединение любящих сердец до гроба, поскольку происходит всё после краткой искренней молитвой, прообраз которой явно видится в бракосочетании библейских персонажей из книги «Товита» (автор даже в кратком видении Пети переносит читателя на берег реки, из которой Товия выловил рыбу, печень которой избавила его от смерти при вхождении в опочивальню невесты), а ещё потому прочен их союз, что ни тот, ни другой никого до встречи друг с другом не знали. Вот почему, казалось бы, предосудительное поведение их, свято и чисто пред Богом. И это на фоне глубоко переживаемой Варей вины «преступления» правил общежития. Она так и говорит: «Вот чувствую, что перед Ним, перед Богом, права, а боюсь… Нет, правда, словно преступники скрываемся, словно преступники сюда бежали…» Что же Петя? Он произносит слова, которые источают у Вари слёзы глубокой благодарности. Он спрашивает у Вари, действительно ли Бог, всё видит и слышит и нет никого на свете «главнее» Его, и когда получает утвердительный ответ, подняв глаза к небу, даёт твёрдое обещание: «Господи, обещаю, я никому Варю в обиду не дам». И не только на протяжении первого, но и второго романа слово своё держит несокрушимо. И это — отличительная черта Пети., соответствующая значению его имени, поскольку Пётр — означает камень.

Тут к месту заметить, что браки совершаются на небесах. И начиная с первых христиан, и далее вплоть до седьмого века нашей эры, так и создавали семьи, если не было рядом благословляющей руки свидетеля (священника), давая обет Богу супружеской верности. Чин венчания был введён в церковный обиход одним из Константинопольских императоров, как это ни странно прозвучит, всего лишь для пополнения царской казны. Кто смотрел фильм (или читал книгу) «Камо грядеши», наверное, помнит, каким образом апостол Пётр совершил бракосочетание главных героев знаменитого романа Сенкевича. Примерно, таким простым немногословным образом на протяжении многих веков совершалось это великое таинство во исполнение первой заповеди, данной Адаму с Евой в Раю — «плодитесь и множитесь и населяйте землю».

Безусловно, и в первом и во втором романе — женские образы являются главными. И это совершенно верная историческая черта, поскольку, как заметил Патриарх Тихон (Белавин), именно «белые платочки», женщины, спасли церковь от окончательного разрушения во времена богоборческие. В «Молодых» — центральным образом романа является Варя, в «Невеста» — Пашенька. На Варе держится вся внутренняя, идейная структура романа «Молодые». «Невеста» уже самим названием обозначает основополагающую суть романа, хотя в романе это (и это совершенно очевидно)не одна, а две «невесты»: так сказать, определившаяся и в основном состоявшаяся — матушка Олимпиада и ещё не определившаяся, ищущая назначение своего жизненного пути — Пашенька. Во всех трёх выше названных образах, безусловно, заключены библейские мотивы, которых мы пока не будем касаться. Но обязательно отметим, что в первом романе Варя, а во втором Пашенька вносят в повествование праведный свет. И к этому свету (в романе «Молодые») тянутся все — и поражённый Вариной чистотой Петя, и по доброму завидующий их любви Павел. В «Невесте» — в первую очередь, разуверившийся в смысле семейной жизни, к которой так стремился, Павел (теперь он студент-первокурсник Литературного института), и «коренной одессит», театральный режиссёр, давно «съехавший с катушек», сладострастник Савва Юрьевич, и бывший семинарист Андрей, и «неординарно мыслящий» старообрядец Мокий Федулович… И это закономерно, хотя, конечно, невозможно было избежать в повествовании и политико-религиозных споров, и производственных трудностей, и личных взаимоотношений других, «побочных» персонажей. Но всё это только фон присутствия. Логика событий обеих романов не во внешних перипетиях, а в глубине духовных переживаниях.

Возвращаясь к роману «Молодые», надо сказать, что с образами Павла и Полины связана вторая, по-своему, интересная и важная линия повествования. Есть ещё и третья, происходящая как бы за кадром история любви Трофима и Маши. Как определила их в своей статье, вышедшей в газете «День литературы» Ольга Васильева — «Три лика юности». Собственно эти три истории любви идут в романе тремя параллельными путями. Но связь между ними очевидная. Павел на протяжении всего романа через письма делится своими переживаниями с Трофимом, Трофим отвечает искренним участием и в одном из последних, психологически важных для адресата писем, заклюючает историю своей жениться в рассказ «Сватовство». Два дорогих сердцу павла человека на его глазах обретают счастье. Его метания от одной «возможной невесты» к другой оканчиваются полнейшим крахом. Но в одном из своих последних писем другу, Петя уверяет, что есть на свете существо, которому Павел дорог. И существо это — двенадцатилетняя девочка Пашенька. Но Павел — есть павел. Ему нужно всё сразу и прямо сейчас. Он не может ждать, он не верит благосклонности судьбы, он страстная, неуравновешенная, но очень одарённая натура. Он — «герой своего времени», лицо узнаваемое. И однако же, судя по сюжету романа, над ним явно довлеет оградительная десница Господня. Не трудно догадаться, почему, если внимательно вчитаться в страницы, посвящённые этому образу. Павел живёт чувством любви ко всему прекрасному. Он верен этому чувству, порой, до сумасбродства, до вопреки логике. И путь его можно назвать «лунной стезёй», или дорогой, которой в те годы шла к свету истины вся русская интеллигенция, а именно, через литературу, которая сама, можно сказать, в большинстве своих образцов блуждала в потёмках. Не поднимается рука упрекнуть Павла в непостоянстве, если мысленно перенестись в то далёкое уже от нас время. Но можно с полной уверенностью сказать, что глубина душевных страданий, связанных с потерей первой любви, будет близка многим.

Во втором романе Павел предстаёт как бы в новом качестве, но ещё со старыми болячками. У него есть семья, но семейная жизнь не наполняет потребности его души. Из всех представленных героев романа «Невеста» Павел всех дальше отстоит от «света истины», Этим светом или маяком для него становится Пашенька. Та самая двенадцатилетняя девочка, которая через шесть лет неожиданно появляется в его судьбе. Тем более, что в сердце Пашеньки он главный персонаж ещё со времён «Молодых». «И не столько Катина беременность, сколько эта тайна привела её сюда (в Москву — В.С.), словно кто-то шепнул ей на ушко: «Поезжай, он там, и ты его, наконец, увидишь». Павел — герой её тайной детской любви. Мало того, все эти годы она писала ему письма, но не отправляла, а аккуратно складывала в «подаренную самарской бабушкой старинную шкатулку, ключ от которой она носила на шее вместе с нательным крестом». Но, увы, долгожданная встреча приносит ей не счастье, а очередные сердечные муки. И тем не менее, именно любовь к Павлу помогает ей преодолеть уже самые настоящие искушения. К сожалению, очень поздно Павел понимает, что именно Пашенька была предназначена ему судьбой. И понимание этого придаёт драматичность его образу. Для него — это не только искушение, но и переживание особого, ранее неизвестного ему духовного порядка. Символична однополярность имён действительно любящих друг друга людей — Павел и Павла. Оба, судя, по значению имён — малые. Два малых земных существа волею небес предстают пред чем-то более значительным, чем простая земная любовь. Не возникает даже и сомне6ния, что любовь эта останется в их сердцах навсегда. И только для невнимательного читателя история их любви может показаться незавершённой, несостоявшейся. Любовь их не только выдержала все испытания, но и приготовила их к чему-то более высшему, помогла подняться на новую ступень, осознать глубину чувства, привела к истинному пониманию счастья. Ясно, что отныне жизнь обоих, если и не начнётся с ноля, но, безусловно, обретёт новый смысл, намекающий на ещё одно романное пространство в будущем.

Хочется сказать несколько слов и о других действующих лицах обоих романов. Автор разработал их с прилежной основательностью. И Трофим (студент Литинститута), и Семён (Самуил Рувимович — председатель артели), и Николай Петрович (отец Вари, будущий священник), и Людмила Ивановна (его супруга), и Вовка Каплючкин (друг детства Павла), и Веруня (промыслительное увлечение Павла), и Ванечка (совсем ещё мальчик, отрок, но уже с характером), и лидер группы композитор Роман Щекин и его жена, и «коренной одессит» Савва Юрьевич, и Мокий Федулович, Илья с Катей, семинарист Андрей, матушка Олимпиада с келейницей Елизаветой и многие другие — вплоть до лишь в одном эпизоде появляющегося московского художника Арсения Ильича — всё это фигуры в «Молодых» и «Невесте» не фоновые, а вполне самостоятельные, несущие одним им предназначенную «художественную нагрузку». И эта полифония живых, одухотворённых, характерных, мыслящих персонажей создаёт глубокое романное звучание обоих произведения, в которых автор намеренно избегает «указующего перста», навязывания собственных суждений, но позволяет самим героям, через их поступки и взаимоотношения, сказать о жизни больше, чем любые философские трактаты и полемические рассуждения.

Лишены оба романа и какой-либо социальной окраски, если говорить о таковой в вульгарно-упрощённом значении. Нет, все приметы быта, реалии повседневной жизни в произведениях, конечно же, присутствуют. Но эти детали не несут в себе заданной идейной нагрузки. Они важны как детали быта.

После выхода своего первого романа в одном из интервью Владимир Чугунов отметил: «Мечтатель» (предшествующий «Молодым» роман — В.С.) открыл окно, через которое я увидел, если так можно выразиться, поле будущей русской культуры, именно такой, какой я её понимаю. Принял это откровение всем сердцем, и Господь сразу открыл замысел книги, которую я уже сейчас считаю книгой моей жизни. Может быть, именно для того, чтобы написать её, я и появился в этом мире. Иначе я бы просто не стал работать».

Может быть, поэтому одно из главных открытий для Пети, кроме собственно чувства первой любви, стало открытие существования Бога, существование рядом людей верящих в Него. Варя оказалась именно из такой семьи и своей любовью растопила лёд агрессивного Петиного богоборчества.

И это, как оказалось, была всего лишь предыстория, о чём свидетельствует начало романа «Невеста».

Думается уместным привести довольно большую цитату, чтобы дать почувствовать читателю «вкус» прозы Владимира Чугунова.

8 января 1982 года в районе полудня внутри храма Воскресения Словущего, что на Успенском вражке, как говаривали в старину в Москве, и о чём свидетельствовала памятная доска при входе, звонили колокола.

Звон этот, окутанный дымкой нечаянно накативших морозов, иному прохожему мог показаться идущим из недр земли, как таинственный звон легендарного Китежа, но мог напомнить и о прокатившейся по России-матушке огнём и мечом эпохе, с взвитыми кострами синих ночей, с октябрьскими звёздочками, с пионерскими галстуками, эхом прошедших войн, с огненными струями мартенов, движением транспорантов, выпуском непререкаемых декретов, утверждением грандиозных планов, великими свершениями пятилеток, запечатлённых нескончаемым потоком однообразных газет, в сопровождении бодрых маршей и песен про «наш паровоз», про тех, «кто был никем, а станет всем», и, конечно же, про ту единственную в мире страну, где и «жизнь привольна и широка» и «где так вольно дышит человек», но мог напомнить и об истреблении казачества, переселённых народах, этапах и эшелонах идущих на Север, о тревоге бессонных ночей, удавьей пасти ночных воронков, уничтожении священства, монастырей и храмов, — иначе, странным мог показаться этот звон; и, тем не менее, он струился, как струится из-под палой листвы лесной родник, даже предусмотрительно загнанный за метровую толщину чудом уцелевших стен, он возвещал великий праздник Рождества.

Зачин романа явно эпический, обещающий какие-то большие исторические обобщения, но нет, этого в «Невесте» не происходит. Роман получился всё-таки более камерным, по внутреннему своему звучанию доверительным и как бы вневременным. Хотя на его страницах страсти бушуют отнюдь не шуточные.

В центре этих страстей, во многом утихомиривая, успокаивая не в меру распалённых героев, главная героиня повествования Пашенька. Это выросшая, повзрослевшая, окончившая десятилетку (а в те времена аттестат о среднем образовании получали после окончания десятого класса общеобразовательной школы) и теперь приехавшая в Москву к старшей сестре та самая младшая из трёх сестёр, что когда-то жили в тайге на метеостанции.

Её потянула в столицу не тяга к светским развлечениям, не меркантильное желание поступить в престижный институт, как-то устроить свою дальнейшую судьбу. Поступком Пашеньки двигает нечто, что и не объяснимо вот так сразу конкретными словами. Здесь больше доверительного следования за судьбой, больше понимания промыслительности происходящего с ней, чем планомерного выстраивания действий и поступков для достижения какой-либо (пусть даже и тайной, ещё не открытой нам автором) конкретной цели.

А сколько было выплакано слёз прежде! Да, но по какому поводу! Скажи кому — не поверят! И как сказать? Грезится что-то? Ещё, скажут, одна не нормальная!

Так думает Паша сама про себя. В разговоре же с Катей признаётся.

В общем, тогда это, в тот последний год на метеостанции началось… Да всё по вечерам, в сумерках… Сижу, бывало, на крыльце… и вдруг словно позовёт кто — ти-ихо так, чу-уть внятно. Ну, ровно набежавший ветер листвой шевельнёт и успокоится… А сердце так и застучит! А чего стучит? Что мерещится? Ничего этого я не знаю. Встану, похожу, а успокоиться не могу. И всё будто жду кого. Потом пройдёт, успокоюсь, день живу, два, неделю, даже месяц — и вдруг накатит опять…

И потому получается, что все «побочные герои» действующие в пространстве романа (а тут есть чрезвычайно интересные образы — о них мы ещё поговорим в дальнейшем) только «подыгрывают» Пашеньке, оттого всё более ярче и интереснее оттеняя её характер, её замечательный, чистый и тонкий внутренний, духовный мир.

В самом зачине «Невесты», в мастерской художника Ильи — мужа старшей сестры — происходит такая сцена. По случаю организации импровизированной, а по тем временам лучше будет сказать нелегальной, подпольной выставки, к Илье сходятся гости. И среди уже хорошо известных нам персонажей тут появляются и те, о которых в «Молодых» даже не упоминалось. Это Мокий Федулович («явно не желающий стареть бодрячок»), режиссёр театра Савва Юрьевич. Эти новые герои сыграют свою роль в определении Пашей своего дальнейшего жизненного пути. Впрочем, невольно этому поспособствует и Павел, который волею судеб также оказался среди гостей в мастерской художника.

Почему Чугунов собирает столь разных героев именно здесь? Это довольно легко объяснить, потому что в восьмидесятых годах прошлого века мастерские художников в общественной жизни зачастую выполняли роль вольных дискуссионных клубов. «Иначе говоря, — как подтверждает сам автор романа, — мастерская была чем-то вроде рассадника вольнодумства или, по-современному, диссидентства».

Вот и в этот раз, только зайдя в комнату, Катя с Пашей услышали громкий спор. Собравшиеся обсуждали современное, на те годы, состояние Русской Православной Церкви. Говорили о её разгроме, о испытаниях, выпавших на её долю и о духовном состоянии, духовных нуждах православного народа.

Спор разгорелся серьёзный, многоаргументированный и оттого достаточно болезненный для тех, кто искренне переживал о случившемся. Лидировал здесь, почти солировал, безусловно, Мокий Федулович — человек явно широко и глубоко образованный, многое повидавший и переживший, крещённый, как он сам подчёркивал в разговоре, «на рогожке» (иными словами был из старообрядцев) и оттого чувствовавший даже некоторое своё превосходство перед аппонентами. Он и говорил-то «с тою основательностью, с которой профессора читают лекции, и было видно, что всё это им давно обдумано и приведено в стройную систему».

Этому образу Чугунов придал, как мне видится, особое значение. В его уста он вложил, если смотреть с официальной церковной точки зрения, те крамольные мысли, которое вот уже не одно столетие, даже раньше, чем со времён раскола, смущают «православный люд». И здесь хочется поприветствовать не только смелость писателя, но и ту серьёзность разговора, ту подготовленность к нему, которую он продемонстрировал.

Вот что утверждает в разгоревшемся в мастерской художника споре Мокий Федулович:

Христос указал всего лишь путь личного нравственного совершенства. И через это личное совершенство действительно может облегчаться жизнь общества, но никогда оно не устроится окончательно и незыблемо на земле по той простой причине, что злое семя, как сказано в Писании, посеяно в сердцах сынов Адама изначала, постоянно рождало и будет рождать нечестие до тех пор, пока не настанет молотьба. Устроить же всё общество, а тем более, всё человечество на единых нравственных началах, увы, невозможно ни насильственным, ни воспитательным, ни образовательным, никаким иным путём, даже, если хотите, — чудом, ибо оно, судя по тому же Писанию, не входит в планы домостроительства Божьего. Иначе бы Бог не дал человеку свободу самому выбирать дорогу судьбы.

Но и это ещё не всё. В своих размышлениях старообрядец идёт дальше, в итоге чего приходит к следующему выводу.

Реки крови пролили за расширение сфер влияния видом распространения истинной веры, а затем свели всё к специфике местных традиций. Разве не так? Перешли, так сказать, к цивилизованному диалогу, который назвали эккуменизмом. И это означает, что передела больше не будет, а только деятельность по заманиванию очередных экономических единиц, под видом спасения их душ, в свою единственно правильную конфессию. И в итоге всё сводится к тому, чтобы народ нёс деньги только «в их истинную Церковь». Теперь же у каждого «своя истинная церковь», ничего общего с другими не имеющая. И в этом, ещё раз повторяю, основное различие, лицемерно прикрываемое богословскими выкладками и видимостью ревности за чистоту веры. Все погибнут, одни мы, правильные, спасёмся — вот что в первую очередь декларируется и вдалбливается в умы во всех конфессиях каждой новообращённой экономической единице. Разве не так? Протестанты, например, требуют десятину от зарплаты. Ватикан ничего не требует, поскольку давно понял, в чём дело, и хорошо устроился в экономике. Православие, как самое отсталое в этой области, да ещё находясь под большевизмом, пока что кровно заинтересовано в религиозно неграмотных «приношениях». Поэтому совершенно согласен с Достоевским, который считает, что всё в религии сводится к делу конкретных личностей и тому окружению, которое создаётся вокруг них. Пастырь и паства. Всё остальное — бездушный канцелярский аппарат, присосавшийся к Телу Христову. Да, необходимый, но никак не главный. И не смотрите на меня так, пожалуйста. Собственно, ни в одной йоте Священного писания я до сих пор не разуверился, а вот церковного управления ни такого, какое оно есть, ни нашего, ни католического, ни протестантского, без оговорок принять не могу. Раннехристианское — принимаю, все последующие, организованные по ветхозаветному образцу и образцу Римской империи — нет. В первохристианской церкви всё решалось не авторитетом иерархов, а именно всего народа, собора. А теперь что?

Я представляю, какое поле для дискуссий даёт только один этот отрывок из многих рассуждений Мокия Федуловича. И ведь так хочется в этот спор ввязаться. Несмотря на всю его болезненность, остроту, особенно в теперешнем нашем состоянии. Но каково же всё это было слышать пусть воцерковлённой но совсем молодой девушке. К тому же автор подключает в это интеллектуальное сражение ещё и Савву Юрьевича — этакого насмешника-пародиста, из породы тех, которым в жизни ничего не важно, всё им только смешно да анекдотично.

Поначалу, во время всего этого «судьбоносного» разговора, Савва Юрьевич откровенно скучал, издевательски зевал. Но затем, не выдержав, вступил в спор, но лишь для того, чтобы вновь поиздеваться над «невежественными попами», да и вообще над всем тем, что важно для спорщиков, что имеет для них самое непосредственное значение в их жизни.

Удивительный типаж, чрезвычайно распространённый в среде определённой категории граждан во все времена. Особенно на протяжении последних двух тысяч лет. И ведь трудно с ними спорить, трудно закрыть, закупорить душу от порочных слов этих «коренных одесситов», чтобы не испачкать её, не осквернить. Успеть закрыть до того, пока они со смехом и грубыми шуточками, скабрёзными намёками откровенно в неё не наплевали.

Видите ли, я хоть и был женат дважды, один раз официально, для прописки, законченно, второй раз неофициально, но тоже законченно, ибо рано или поздно всему же приходит конец. И третий раз чуть было не женился, и мог бы жениться без конца, но!.. Все те разы, бывшие и возможные в будущем, — согласно нашему родному православию — я пребывал в блуде, так? Но вот отныне, прямо сейчас я говорю себе — амба! И вот я уже не в блуде, а в истине, а, стало быть, самый что ни на есть настоящий жених! Да меня после этого в любой церкви обвенчают, как сущую невинность, и даже на белое полотенце поставят, как сохранившего добрачную чистоту, а не как какого-нибудь второбрачного прощелыгу, не сумевшего перенести «вар и зной» низменных страстей, как у них про это в требниках написано. Им, второсортным, даже венцы на головы не возлагают. А мне возложат. Я узнавал.

Или вот другая тема спора, уже между Ильёй и Мокием Федуловичем относительно того, возможно ли в современном урбанистическом мире стяжать спасение души через постриг в монашеский чин.

Илья утверждает:

— Современный инок не в состоянии прийти в меру мужа совершенна в стенах нынешнего монастыря.

— А как же отец Иоанн Крестьянкин, отец Кирилл Павлов, архимандрит Тихон Агриков? — спросил Андрей.

— Они и до монастырей, говорят, были уже сложившимися. Отец Иоанн, сколько мне известно, в лагерях, отец Кирилл с отцом Тихоном — на полях Великой Отечественной. Но в нынешних монастырях, практически, — ни одного. Все пришли в монастыри уже сложившимися.

— А знаете, в этом что-то есть, — в задумчивости произнёс Мокий Федулович.

— А как же Афон? — возразил опять Андрей.

— И единственный на весь Афон — Агафон, — не упустил случая ввернуть Савва Юрьевич.

— А без этого уже никак! — с неудовольствием заметил Мокий Федулович.

И Савва Юрьевич с видимостью осознания вселенской вины смиренно опустил очи.

Представьте, каково это было услышать Пашеньке — такой чистой, незапятнанной душе. С её-то непорочными идеалами, с её-то тягой всем сердцем, да всем своим существом, именно в лоно Церкви. Ведь оба эти человека, ко всему прочему, чуть ли не одновременно в последствии сделают ей предложение, чтобы она стала их законной супругой. И ни одного Пашенька резко и категорично не отвергнет. Каждому даст шанс. Каждому пообещает подумать. И это ею будет сказано не формально, а искренне.

Да, мир удерживает её своими привязанностями. Но душа Пашеньки даже здесь стремится к поиску возможной чистоты и любви. Но ведь мир доселе и не опровергал для неё незыблемых истин, что были так прочно привиты в семье — самыми близкими и дорогими для неё людьми.

Однако, я считаю, что автор совершенно прав так резко обострив внутренний, идейный конфликт в своём произведении. Никакого сюсюканья. Жизнь, это борьба за сохранение чистоты собственного духовного пространства. И необходимо в этой борьбе выстоять, достойно пройти сквозь серьёзные духовные искушения, которые с этого момента, и читатель это отчётливо осознаёт, не минут и главную героиню романа.

Ну, а пока, как отдохновение, как награда за долгое ожидание, Чугунов даёт возможность Пашеньке встретиться, а затем и довольно долго общаться, со своей давней и тайной любовью — Павлом. Они гуляют по Москве. Во время этой прогулки, в столовой Литературного института, Паша случайно знакомится с профессором Михаилом Павловичем Ярёминым. Автору это нужно было, чтобы, во-первых, дать возможность читателю узнать, что героиня ещё с детства пишет стихи, а во-вторых, эта встреча открывает перед Пашенькой совершенно новую житейскую перспективу. И более того, это даёт всем нам надежду ожидать всё более развивающегося и усложняющегося сюжета в будущем. Теперь героиня осознанно может выбирать, каким путём идти дальше. Это хорошо играет на достоверность образа.

В развитии же образа Павла во второй книги «Наследников», как мне показалось, мало что прибавлено. Оттого он явлен в книге несколько затушёванным, и не то чтобы невнятным, размытым, но явно находящимся в тени образа Пашеньки. Здесь основополагающую свою роль сыграло то, что Павел на протяжении всего повествования (двух книг) так и не обрёл какого-то главного внутреннего стержня. В итоге он вроде бы и женился, и ребёнок у него есть, а всё равно всё чужое, всё это его глубоко совсем не затрагивает, не тревожит. Павел жаждет любви, но это чувство замыкается в нём на уровне плотского влечения. Потому и нет ему успокоения.

Мне слабо верится в возможное дальнейшее продолжение отношений между Пашенькой и Павлом. Есть в них уже какая-то исчерпанность, завершённость. Нет поля для их дальнейшего развития.

Это почувствовал и Петя, который со своей семьёй (Варей и детьми) живёт в это время в Загорске и после окончания семинарии продолжает учёбу в духовной академии. После церковной службы вся большая компания из Лавры переместилась к нему в гости — довольно убогий домик, снимаемый им на время учёбы. А при прощании между Петей и Павлом происходит такой диалог.

— Целый день вчера провели вместе, о чём только не переговорили, — рассказывает Павел, — а до сих пор, не поверишь, дышать на неё боюсь.

— Значит — не твоя. Смирись — словно обухом по голове огорошил Петя.

Павел посмотрел на него в удивлении

— А если я её люблю, а жену нет?

— Ты и Полину говорил, что любишь.

— А при чём тут Полина?

— Не хочешь ли ты сказать, что сейчас у тебя что-то другое?

— Именно это и хочу сказать.

— Знаешь, не надо, а? Мало тебе?

— Говорю тебе — дышать на неё боюсь! И внутри всё… ну просто изнылось.

Пашенька же, в первую очередь, чиста и потому сильна своим внутренним идеалом, внутренней цельностью, стройностью, основательностью. И мы отчётливо понимаем, что внешние затруднения этой внутренней основательности не поколеблют. В этом отношении Чугунову удалось создать, я здесь повторюсь, очень цельный, правдивый образ. Почему и подвижница благочестия, схимонахиня матушка Олимпиада это сразу понимает и отмечает, выделяя Пашеньку среди прочих.

Да и как тут не выделить, когда эта молодая девушка вошла в её келью как сама непосредственность и открытость.

Кстати, именно там, в келье, в разговоре с самой ЛЮБОВЬЮ и ДОБДОБРОСЕРДЕЧИЕМ (так замечательно выписан образ матушки Олимпиады Владимиром Чугуновым) Пашенька открывает свою главную тайну, хочет узнать ответ на свой «жизненно важный» вопрос — можно ли достичь духовного совершенства, спасения в миру, или для этого необходимо уйти в монастырь, стать невестой Христовой.

Сцена этого разговора Пашеньки с матушкой Олимпиадой написана в романе изумительно — легко, просто, но одновременно и чрезвычайно проникновенно. Эта сцена как бы окончательно завершает формирование образа «невесты». Далее лишь испытания и искушения.

Остановившись здесь, нам есть смысл более детально рассмотреть значение для дальнейшего продвижения фабулы романа и иных его героев. И в первую очередь, конечно же, стоит поговорить о Ване Мартемьянове. И не только потому, что его влюблённость в сестру Ильи Ольгу чем-то нам напоминает молодого Павла, но и, главным образом, из-за его, готового к жертвенности, неофитства. Он студент университета, изводит себя постом. (А ведь, напомню, на дворе лишь начало 80-х годов прошлого, «коммунистического» века).

У этого героя «Невесты» за время действия романа тоже происходит определённая трансформация во взглядах и поступках. Но в нём, в этом образе автором заложен потенциал очень большой. Это ощущается в характере, в поступках, в поднимаемых им вопросах во время споров, которых внутри романа происходит предостаточно. Этот образ в быстром, динамичном развитии и как бы заранее рассчитан на будущую книгу, на продолжение.

То же самое хотелось бы сказать и ещё о двух героях повествования — об Иннокентии Варламове и художнике Илье — образы которых как бы «законсервированы» на будущее. Во всяком случае, так мне показалось, так я их ощущаю.

Илья хоть и принимает непосредственное участие в действии романа, но потенциал его явно глубже и интереснее чем тот, который пока нам явлен.

Варламов, вот уже во второй книге «Наследников», вообще только назван. Живьём он только «мелькает» в начале «Невесты». Но о нём довольно часто упоминают в разговорах, при этом с явным пиететом. Отношение к нему как к некоему новому московскому миссии, который великолепно образован (окончил Литературный институт, но по идеологическим соображениям его блестящая дипломная критическая работа не была допущена государственной комиссией к защите), тем не менее, работает сторожем в издательстве «Наука» в бывшем «Морозовском особняке». Раскрыт, вернее, намечен этот образ на самую малость и, видимо, главная его судьба нас ожидает ещё впереди, в следующих романах писателя из этого цикла.

А вот Андрей — тот всё больше спорщик на темы церковной жизни и, отчасти, богословия. Его сватовство к Пашеньке разве что только недоразумением и можно назвать. Конечно, он заканчивает семинарию и ему просто необходимо определить свою дальнейшую судьбу, ему необходима супруга, чтобы быть рукоположенным, получить приход. Но самонадеянно делая предложение Паше, он явно не осознавал, насколько эта девушка «не его», насколько иное ей дано предназначение.

Мокий Федулович, ещё один претендент на руку Невесты, спокоен и основателен. Ниспровергатель устоявшихся основ, использующий для этого глубокие исторические знания. Его доводы остроумны и продуманы. И зачастую бьют, как говорит русская пословица, «не в бровь, а в глаз». Вот, например, его аргументы в споре всё с тем же Андреем.

Хотя в Церкви и существует власть, но прежде всего она не организация власти, а единство жизни в Боге. Перенесение же в область церковной жизни норм и понятий государственного права затемняет и извращает суть духовной жизни. Внутри Церкви, как раковая опухоль, начинает развиваться имперский дух с преобладанием правового сознания. Тогда и начинают вести речи о вертикали власти, а это уже не Божье установление, а если хотите, кризис Церкви. Внешние удобства, действительные или кажущиеся, связанные с церковным централизмом, сосредоточившим власть в одних руках, сопровождаются ослаблением религиозного сознания. Вступать на путь внешнего единства — значит подменять основную задачу Церкви однообразием церковного порядка. Единство же Церкви, ещё раз повторяю, есть внутренняя норма и задача, и она не должна извращаться привнесением чуждых начал. При наличии такой вертикали власти в Церкви всё сводится к повиновению, при котором церковное единство становится делом дисциплины в виде безоговорочного подчинения сверху донизу, когда не остаётся места не только самочинию, которого и не должно быть в Церкви, но и христианской свободе, к которой призывает Господь через апостола Павла в послании к Галатам, если не ошибаюсь.

Вообще я думаю, что от такого полемического обострения, осовременивания темы, книга только выигрывает. Происходит как бы перебрасывание эмоциональных мостков в нашу действительность. И тут дело не только в игре автора эмоциями читателя, его посылах к нынешним церковным проблемам, которые уже во всю обсуждаются самыми широкими слоями российского общества. Тут дело в другом. В желании дать своим героям ту возможность духовной свободы, о которой самому автору, может быть, ещё только мечтается, как о чём-то крайне необходимом, но пока, увы, в нашей действительности недостижимом. И это у меня, как у читателя вызывает лишь сочувствие и полное доверие к книге.

Я догадываюсь, какую мысль заложил автор в поступок Мокия Федуловича, когда он предложил Пашеньке руку и сердце. Тут опять надо обратить нам свой взор к «Библии». Но я считаю, что пока это делать нам рановато. Давайте дождёмся дальнейшего развития сюжета.

Ну и в завершении несколько слов о Савве Юрьевиче — этом полном антиподе матушке Олимпиаде. Эти два героя олицетворяют два кардинально противоположных взгляда на мир, на жизнь, на отношение к ней. Это два противоположных мироощущения. Можно даже утверждать, что заочно они вступают в борьбу за душу Пашеньки, за её будущее. И в арсенале Саввы Юрьевича в этой борьбе фиглярство и кривляние, интриганство и соблазн, насмешка над самыми добрыми чувствами в человеке, тогда как матушка Олимпиада — это любовь и вера, и ничего кроме них. Оттого ещё жутче и отвратительнее выглядит натуралистически разыгранная сцена Саввой Юрьевичем своего самоубийства.

Вообще весь этот роман внутренне, в своём подтексте, как мной уже отмечалось, выстроен на вечном библейском сюжете. Но тем интереснее в него погружаться, разгадывать перипетии поступков его героев.

В одном из последних своих номеров (Выпуск 33, 2011) журнал «Вертикаль. ХХI век» опубликовал большое письмо, обращённое к Владимиру Чугунову, известного русского критика Михаила Петровича Лобанова. Формально это отклик на две «ранние» книги автора «Русские мальчики» и «Городок». (Если вообще можно называть ранними книги, вышедшие всего четыре года назад. Но за это время Чугунов успел написать ещё три романа и повесть). Но в этом отклике много высказано мыслей обобщённых о творчестве вообще и о значении его для православных людей. Потому мне и хочется некоторыми мыслями Михаила Петровича закончить эту свою статью.

Лобанов пишет:

В последнее время заявила о себе литература, которую стали называть «православной». Появился некий манифест, в котором начисто отвергается литература традиционная, реалистическая, а «новая православная литература» регламентируется на манер соцреализма. Мне ближе то, что я увидел в ваших книгах. Православие у вас не стилизовано, не замкнуто «церковными стенами». В земном бытии ничего не случайно, всё взаимосвязано — «мелочи» и «вечное». Как в чеховском «Студенте»: затронул конечное звено в двухтысячелетней исторической цепи — отзовётся в начальном.

Вот и отозвалось.