«Крамольное» интервью Владимира Чугунова газете «Нижегородские епархиальные ведомости»

22 августа 2012
Беседу вёл Борис Селезнёв

— Отец Владимир, расскажите, хотя бы немного о себе, ведь кто не читал (а я думаю их, к прискорбию, большинство) «Русских мальчиков», «Мечтателя», «Молодые», «Невесту», «Плач Адама» вряд ли смогут себе представить, какой порой «фантастический» путь может проделать человек, душа которого (пусть даже бессознательно) тянется к Богу…

— Со школы, с третьего, примерно, класса я уже знал, что буду писателем. Были несильные позывы в процессе роста стать художником, музыкантом, певцом, артистом — всё понемногу попробовал, во всём поучаствовал. Начиная с девятого класса, печатался в районных газетах, писал стихи, и даже написал в подражание Твардовскому поэму, но «Тихий Дон» решил всё. Всё остальное в сравнении с его обнажённым нервом не придуманной жизни уже казалось искусственным и пресным. Я понял, какую власть, какую художественную силу может иметь слово. И в армии писал и печатался. В том числе, и стихи, которые считаю не стихами, а стихотворным каламбуром. С девятого класса знал, что буду учиться только в Литературном институте. Для поступления нужен был двухлетний рабочий стаж или служба в армии. Поэтому после школы от нечего делать попробовал поступить сначала в строительный, потом в политех. После армии так же безуспешно и ненастойчиво пытался проникнуть в университет имени Лобачевского. Затем уехал в Сибирь, работал старателем, и кем и где только ещё не работал. Несколько лет пытался пожить, как растение, как простой народ живёт: поели — теперь поспим, поспали — теперь поедим. Не получилось. Бог сурово взыскивал за талант, и я это чувствовал так же, как чувствуют первую любовь. Затем женитьба. Литобъединение «Воложка». Литературный институт. Обретение веры. Публикации в столичных журналах. Заявка на первую книжку в московском издательстве. Год 1989. В 1990 году появилась повесть «Малая церковь» в журнале «Москва», в 1991 повесть «Деревенька» в журнале «Наш современник». Вроде, видимый успех. Но я принимаю священный сан. И литература сразу же уходит на второй план. По этому пути многие в те годы из творческих людей пошли. Не знаю, как у других, но я пережил ещё один неофитский кризис, после которого все свои архивы и рукописи уничтожил. Первый раз (не всё) жёг в 1983 году. Затем служение на приходе. Подвижничество. Теперь думается, что не по разуму. Получается 20 лет уже. И только накануне 2000 года духовный кризис потихоньку стал преодолеваться. Я когда-нибудь, если Бог даст, напишу об этом подробно. Своё обращение к творчеству в новом качестве опять связываю с литературным призванием. Душа не находила места и удовлетворения в практике сельской приходской жизни. Это всё равно, что Достоевского посадить в районную газету и заставить писать статейки на заданную тему, а вместо знаменитой речи на открытие памятника Пушкину, послать выступать в младшую ясельную группу. Было такое ощущение, что живу напрасно и то, для чего оказался на этой земле, не делаю. Тогда появились первые главы «Русских мальчиков». Началось переосмысление всего. «Пути творчества и спасения». «Россия и культура». «Новые пути русской культуры». «Взаимопроникновение культур» — светской и духовной. И вскоре понял, что последнее — это единственное, что может спасти от окончательного разложения нацию. Ведь, как разложению нации предшествует разложение культуры, так и возрождению — её возрождение. Тогда и дописал «Русских мальчиков». Но особенно плодотворно, как мне думается, работаю в последнее время. Последние четыре года. Есть ещё, на мой взгляд, неудачная, ученическая, после длительного застоя, книга прозы «Городок», посвящена русской глубинке, а именно Городцу, сборник рассказов «Дыхание вечности». Ещё раньше появились, ставшие ныне бестселлерами, «Библия для детей» и «Евангелие для детей». Последняя — переведена на сербский язык. Все, выше названные книги, считаю лишь подступами к теме. И только роман «Мечтатель» открыл окно, через которое я увидел поле, если так можно выразиться, будущей русской культуры, именно, такой, какою я её понимаю. Принял это откровение всем сердцем, и Господь сразу открыл замысел книги, которая, хотя ещё не написана, но которую я уже сейчас считаю книгой моей жизни. Может быть, именно для того, чтобы написать её, я и появился в этом мире. Иначе бы я просто не стал работать. И работаю с такой самоотдачей, которая бывает только тогда, когда понимаешь, что это дело Божие. Бывает физическая усталость, немного даю себе отдых, и работаю опять. Беру пример с Солженицына, работавшего до самой смерти сначала по 16, потом по 12 часов. Это — истинный труженик. Даже и не предполагал до этих пор, что искусство, не смотря на «избитость тем и идей», может вдруг обретать такую свежесть и казаться новизной. Хотя, почему же не знал? А «Тихий Дон»? Это же ведь было настоящее чудо своего времени!.. Если скажу, что не знаю, что именно у меня получится, солгу. Потому что уже теперь знаю, что, если Бог даст здоровья и сил, всё сделаю так, как задумал. Для меня это, в некотором смысле, некое откровение о мире. Как же им не поделиться с другими, не рассказать о нём языком литературы хотя бы своим друзьям, единомышленникам, детям и внукам?

— И что уже написано из задуманной книги?

— Два романа: «Молодые» и «Невеста».

— Как Вам удаётся справляться с семейным хозяйством, церковным служением и художественным творчеством одновременно?

— Всё это — для меня едино. Семья для меня — не является обузой благодаря взаимопониманию с супругой и детьми. От меня требуется только максимум усилий, чтобы всё делать хорошо, на совесть.

— Имеет ли право на жизнь «Православная художественная литература»? Или это абсурд?..

— Само словосочетание «Православная художественная литература» — абсурд. Настоящая литература всегда православна, пронизана его духом. Именно духом, а не догмой, которую так тяжело в начале творческого пути преодолеть. С начала перестройки никак не можем. Во всяком случае, я сам, только-только начинаю выкарабкиваться из этих мёртвых догм. В советские времена, чтобы сразить талант, его, как рыбу, глушили цитатами из Маркса, Энгельса, Ленина. Теперь глушат цитатами из святых отцов. Комсомольцы же и коммунисты бывшие влились в церковь. А они иначе мыслить не могут. Вот и глушат. И всё это молодому, совестливому автору не так-то легко преодолеть. Тем более, когда бывший комсомолец или партиец стал «батюшкой». О-о, это такое на человеческом языке непередаваемое явление! Не обойти, не объехать. И нужно опытное духовное ведение, которое даёт смелость, сердечность и чуткость. И когда преодолевается «коммунистическое в православии», уже принимаешь, как новость: «Ба-а, а Бог-то, оказывается, есть любовь, а не догма!» Даже тост такой появился: «За православие, но с человеческим лицом!» И чего бы тогда не коснулся художник, всё становится православным и по духу, и по форме.

— Насколько отличается Священное Писание от апокрифической литературы, а святоотеческая, житийная от художественной? Допустимы ли переложения (пересказы) каких-то сюжетов из Священного Писания или из жития святых в светской художественной форме?

— Поэт Кузнецов в своей поэме о Христе использовал апокрифы. Не надо бояться апокрифов, просто нужно правильно и к месту их использовать. Например, в простой разговорной речи. В апокрифах часто раскрывается дух православной веры, её живое дыхание. А это главное. Что толку талдычить: «Любите друг друга?» Ты покажи, как это было в твоей или чужой жизни. И покажи так, чтобы сердце читателя эту любовь почувствовало.

Что же касается пересказов и переложений священного писания, вспомним Томаса Манна «Иосиф и его братья», Булгакова «Мастер и Маргарита». Более завуалировано — Мелвил «Моби Дик», Хэмингуэй «Старик и море». Фолкнер «Сойди Моисей». Не говорю уж о Гоголе, Достоевском, Льве Толстом. Вообще, настоящая литература, большие писатели всегда чувствовали библейскую тему в окружающей жизни. Это неизбежно. Но это должно быть творчески оправдано, написано достоверно, самим пережито. Жизнь любого человека и любого народа — есть непрекращающаяся, вновь и вновь возсозидающаяся библейская история. Поэтому знание Библии для человека творческого просто необходимо. Не знаешь Библии — ничего ни в своей, ни в этой жизни не поймёшь и не узнаешь, и так и проплаваешь, подобно удобрению, на поверхности. Так что всё допустимо, лишь бы не елейным тоном было сделано, а творчески преображено.

— Существует такое представление, что в подлинном художественном произведении должен незримо присутствовать КРЕСТ, то есть «соединение дольнего с горним», и только в этом случае произведение может иметь сакральное значение.

А я вот думаю, что ведь даже и по «вертикали» (духовная составляющая) можно двигаться как вверх, так и вниз (в бездну),- вспомним «Демона» Лермонтова…

Наверное, и духовность (которую нам всегда представляют в положительном свете) может вдруг явиться нам с обратным знаком? Кстати, в искусстве для художника почти всегда приготовлены очень тонкие соблазны.

В таком случае, насколько необходим писателю аскетический образ жизни?

Или он может, как отмеченный Свыше, делать какие-то себе поблажки в личной жизни (как Тютчев, например)? Где тут критерий? Ведь в истории литературы столько примеров «грешных, но в своём искусстве высокодуховных» писателей?..

— Безгрешных людей на земле нет. И литературу делают не святые, а грешники. Не будем говорить о высокой духовности. Ибо творчество — это образ мира всё же несовершенного. Почему возникает такой вопрос? Да потому, что хочется поучать. А научить святости нельзя. И дело не в аскетическом образе жизни, а просто в благочестивом. И знание Священного Писания, повторяю, необходимо для художника. В позапрошлом веке Священное Писание знали с гимназии. Теперь приходится осваивать его гораздо позже. И оно уже не так органично входит в нашу душу. Если мучит вопрос, спасительно ли для нашей души творчество, значит, мы ещё не подошли к теме своей жизни, и всё ещё в стадии неофитства, которое и весь мир готово испепелить ради благих намерений. Уста художника отверзаются сами, когда он на опыте, а не из чтения книг святоотеческих узнаёт, что Бог есть любовь. И от избытка любви, тогда уже сами собой говорят уста. И вопрос, а спасительно ли это для собственной души, просто праздный, пустой и никчёмный. Это всё равно, что во время боя стоять у вражеской амбразуры и размышлять, спасительно для собственной души закрыть амбразуру своим телом или нет. Товарищи гибнут, а он размышляет. Поэтому на амбразуру кидаются в особенном состоянии души. В таком состоянии и художник должен всегда находиться. Иначе, всё творчество его — простые «слова»…

— Писатель-священник… явление даже в нашей русской литературе довольно редкое. Получается, что человек несёт сразу два КРЕСТА? А если ещё такая большая семья, без Божией помощи, наверное, никак не обойтись…

— Нигде и никому без помощи Божией не обойтись. А два или три «креста», с Божией-то помощью нести, какая разница. Лишь бы «кресты» эти не были самочинными. Естественен вопрос: а как узнать? Да очень просто: если любишь и веришь, никогда не бросишь своего дела, и под тяжестью креста не будешь роптать, потому что не только писательский, но и любой доведённый до конца труд, приносит нравственное удовлетворение. А уж человеку творческому, как об этом не знать? Скольких знаю, скрипят, жалуются, а отбери перо и бумагу, сразу завоют!